Когда объявили о грядущем Параде планет, никто не удивился. Астрономические бюро уже десятилетиями предсказывали редкие конфигурации положения небесных тел, и каждое новое выстраивание в линию называли с не меньшей торжественностью, чем предыдущее. Газеты печатали аккуратные диаграммы, популярные журналы обещали «энергетические резонансы», а муниципалитеты — бесплатные наблюдательные площадки.Но на этот раз не совпадали детали.
Планеты действительно должны были выстроиться — не идеально, конечно, ведь идеальной прямой в космосе не существует, — но с точностью, достаточной, чтобы гравитационные поля сложились в необычную конфигурацию.
Это было известно. Неизвестным оставалось другое: почему вычислительные центры, независимые друг от друга, начали выдавать один и тот же побочный результат.
Сначала это сочли программной ошибкой.
Потом — совпадением.
Наконец, это признали закономерностью, хотя никто не мог объяснить, законом чего именно.
Результат выглядел как дополнительный член в уравнениях, возникающий только в момент максимального сближения планетных долгот. Его нельзя было выразить привычными величинами — ни массой, ни энергией, ни временем. Он не имел размерности. Он, как говорили некоторые, был «чистым коэффициентом», без физического смысла.
И тем не менее он влиял на всё.
Первые эксперименты показали, что в этот короткий промежуток — около тридцати семи минут — любые случайные процессы теряют случайность. Радиоактивный распад начинал следовать закономерности, которую нельзя было описать статистикой. Шум в электронных цепях упорядочивался. Даже поведение толпы в городах становилось подозрительно синхронным.
— Это не резонанс, — сказал профессор Вельчек, разглядывая кривые, наложенные одна на другую. — Это редукция.
— Чего?
— Возможностей.
Слово прозвучало странно, как если бы его извлекли из философского трактата и насильно вставили в лабораторный отчёт.
К моменту Парада планет правительства уже приняли меры. Никаких массовых мероприятий. Минимум транспорта. Все автоматические системы переведены в режим наблюдения. Эксперименты — под строгим контролем.
Но запретить мышление было невозможно.
Поэтому к назначенному часу миллионы людей, сидя в затемнённых комнатах или стоя у окон, смотрели не на небо, а на приборы, экраны, стрелки, числа.
Вельчек остался в лаборатории один.
Он заранее отключил все автоматические протоколы. Ему хотелось увидеть «чистый эффект», без вмешательства защитных алгоритмов. Перед ним стоял старый аналоговый осциллограф — прибор, почти музейный, но потому и надёжный: в нём было слишком мало того, что могло бы «исправить» нечто неизвестное.
Парад начался беззвучно.
Никакой вспышки, никакого знака. Просто стрелка на одном из приборов перестала дрожать.
Вельчек отметил время.
Через несколько секунд исчез шум в системе охлаждения — вентилятор вращался, но его звук стал монотонным, лишённым флуктуаций, как идеальный тон, который нельзя услышать в природе. Затем стабилизировались показания всех датчиков.
Он записывал.
Температура — постоянна.
Давление — постояннj.
Электрическое напряжение — постояннj.
Даже его собственное дыхание… он поймал себя на том, что вдыхает и выдыхает с абсолютно равными интервалами.
Он попытался нарушить ритм.
Не получилось.
Воздух входил и выходил, словно подчиняясь внешнему метроному.
Вельчек оторвал взгляд от приборов и подошёл к окну.
На улице стояли люди. Они не двигались. Не потому, что боялись, а потому, что… движение потеряло необходимость. Каждый стоял именно там, где должен был стоять.
Ни шагом левее, ни правее.
Он внезапно понял: случайности больше нет.
Каждое положение — единственно возможное.
Он вернулся к столу и, почти не осознавая, зачем, взял лист бумаги.
Если случайность исчезла, значит, любое действие предопределено.
Следовательно, если он сейчас напишет что-то…
Он написал первое слово, которое пришло в голову.
Затем второе.
Рука двигалась сама, но с идеальной точностью, без колебаний.
Когда тридцать семь минут истекли, всё вернулось.
Шум. Колебания. Ошибки.
Вентилятор снова зашуршал неровно. Стрелки ожили. За окном кто-то вскрикнул и задвигался.
Вельчек остался стоять.
Лист лежал перед ним.
Он не помнил, что написал.
Он не помнил ни одного слова.
Он медленно перевернул бумагу.
Там был всего один абзац.
И в нём, без единой ошибки, без единого зачёркивания, без малейшего сомнения, было записано точное время следующего Парада планет. Только…
Только эта дата, согласно всем астрономическим расчётам, не могла существовать.
